Неточные совпадения
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит;
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не
жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.
— А, так вы покупщик!
Как же
жаль, право, что я продала мед купцам так дешево, а вот ты бы, отец мой, у меня, верно, его купил.
— Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с ними, — а
жаль! это один из самых приятных домов,
какие я только знаю…
— Мне очень
жаль, что я вошел после того,
как вы уж дали честное слово в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое присутствие избавило бы вас от лишней подлости.
Жаль тоже, при всей своей энергии и решимости протестовать, — которую она уже раз доказала, — у ней все еще
как будто мало самостоятельности, так сказать независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться от иных предрассудков и… глупостей.
«Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать! Гм…
жаль, что здесь воздуху нет, — прибавил он, — духота… Голова еще больше кружится… и ум тоже…»
— Да что вы, Родион Романыч, такой сам не свой? Право! Слушаете и глядите, а
как будто и не понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим:
жаль только, что дела много и чужого и своего… Эх, Родион Романыч, — прибавил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с… Прежде всего!
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы,
как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право,
жаль, что нет никого!
— Ax, жаль-то
как! — сказал он, качая головой, — совсем еще
как ребенок. Обманули, это
как раз. Послушайте, сударыня, — начал он звать ее, — где изволите проживать? — Девушка открыла усталые и посоловелые глаза, тупо посмотрела на допрашивающих и отмахнулась рукой.
В эту минуту
как будто что-то
ужалило Раскольникова; в один миг его
как будто перевернуло.
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал: «Не
жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам,
как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того,
как умеют умирать в ней за святую веру.
Другой жизни и не хотели и не любили бы они. Им бы
жаль было, если б обстоятельства внесли перемены в их быт,
какие бы то ни были. Их загрызет тоска, если завтра не будет похоже на сегодня, а послезавтра на завтра.
— А я-то! — задумчиво говорила она. — Я уж и забыла,
как живут иначе. Когда ты на той неделе надулся и не был два дня — помнишь, рассердился! — я вдруг переменилась, стала злая. Бранюсь с Катей,
как ты с Захаром; вижу,
как она потихоньку плачет, и мне вовсе не
жаль ее. Не отвечаю ma tante, не слышу, что она говорит, ничего не делаю, никуда не хочу. А только ты пришел, вдруг совсем другая стала. Кате подарила лиловое платье…
«Еще к тетке обратилась! — думал он, — этого недоставало! Вижу, что ей
жаль, что любит, пожалуй… да этой любви можно,
как товару на бирже, купить во столько-то времени, на столько-то внимания, угодливости… Не ворочусь, — угрюмо думал он. — Прошу покорно, Ольга, девочка! по ниточке, бывало, ходила. Что с ней?»
Уж двадцать лет,
как Демушка
Дерновым одеялечком
Прикрыт, — все
жаль сердечного!
Молюсь о нем, в рот яблока
До Спаса не беру.
«Грехи, грехи, — послышалось
Со всех сторон. —
Жаль Якова,
Да жутко и за барина, —
Какую принял казнь!»
— Жалей!.. — Еще прослушали
Два-три рассказа страшные
И горячо заспорили
О том, кто всех грешней?
Один сказал: кабатчики,
Другой сказал: помещики,
А третий — мужики.
То был Игнатий Прохоров,
Извозом занимавшийся,
Степенный и зажиточный...
Ни дать ни взять юродивый,
Стоит, вздыхает, крестится,
Жаль было нам глядеть,
Как он перед старухою,
Перед Ненилой Власьевой,
Вдруг на колени пал!
Добчинский. Я бы и не беспокоил вас, да
жаль насчет способностей. Мальчишка-то этакой… большие надежды подает: наизусть стихи разные расскажет и, если где попадет ножик, сейчас сделает маленькие дрожечки так искусно,
как фокусник-с. Вот и Петр Иванович знает.
— Недаром установился этот обычай прощаться с холостою жизнью, — сказал Сергей Иванович. —
Как ни будь счастлив, всё-таки
жаль свободы.
— А,
как это мило! — сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с домашним человеком, Слюдиным. — Ты ночуешь, надеюсь? — было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, — а теперь едем вместе. Только
жаль, что я обещала Бетси. Она заедет за мной.
— Ну, хорошо, хорошо. Погоди еще, и ты придешь к этому. Хорошо,
как у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да такие мускулы, да свежесть,
как у двенадцатилетней девочки, — а придешь и ты к нам. Да, так о том, что ты спрашивал: перемены нет, но
жаль, что ты так давно не был.
— Собаки, негры, —
жаль, чертей нет, а то бы и чертей возили, — сказал Бердников и засмеялся своим странным, фыркающим смехом. — Некоторые изображают себя страшными, ну, а за страх
как раз надобно прибавить. Тут в этом деле пущена такая либертэ, что уже моралитэ — места нету!
— Конечно, смешно, — согласился постоялец, — но, ей-богу, под смешным словом мысли у меня серьезные.
Как я прошел и прохожу широкий слой жизни, так я вполне вижу, что людей, не умеющих управлять жизнью, никому не
жаль и все понимают, что хотя он и министр, но — бесполезность! И только любопытство, все равно
как будто убит неизвестный, взглянут на труп, поболтают малость о причине уничтожения и отправляются кому куда нужно: на службу, в трактиры, а кто — по чужим квартирам, по воровским делам.
Г-жа Простакова. Так тебе
жаль шестой, бестия? Вот
какое усердие! Изволь смотреть.
—
Как не помнить, — сказал Антон Пафнутьич почесываясь, — очень помню. Так Миша умер.
Жаль Миши, ей-богу
жаль!
какой был забавник!
какой умница! эдакого медведя другого не сыщешь. Да зачем мусье убил его?
Кабанов. Нет, постой! Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее
жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала.
Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она,
как тень
какая, ходит, безответная. Только плачет да тает,
как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
На горе начались хижины — все
как будто игрушки;
жаль, что они прячутся за эти сплошные заборы; но иначе нельзя: ураганы, или тайфуны, в полосу которых входят и Лю-чу, разметали бы,
как сор, эти птичьи клетки, не будь они за такой крепкой оградой.
Вечер так и прошел; мы были вместо десяти уже в шестнадцати милях от берега. «Ну, завтра чем свет войдем», — говорили мы, ложась спать. «Что нового?» — спросил я опять, проснувшись утром, Фаддеева. «Васька жаворонка съел», — сказал он. «Что ты, где ж он взял?» — «Поймал на сетках». — «Ну что ж не отняли?» — «Ушел в ростры, не могли отыскать». — «
Жаль! Ну а еще что?» — «Еще — ничего». — «
Как ничего: а на якорь становиться?» — «Куда те становиться: ишь
какая погода! со шканцев на бак не видать».
Однако нам объявили, что мы скоро снимаемся с якоря, дня через четыре. «Да
как же это? да что ж это так скоро?..» — говорил я, не зная, зачем бы я оставался долее в Луконии. Мы почти все видели; ехать дальше внутрь — надо употребить по крайней мере неделю, да и здешнее начальство неохотно пускает туда. А все
жаль было покидать Манилу!
Жаль только (на этот раз), что везут с неимоверною быстротою: хижины, фермы, города, замки мелькают,
как писаные.
У окон и дверей висели плотные шелковые драпри из материй,
каких не делают нынче; чистота была неимоверная:
жаль было ступать ногами по этим лакированным полам.
В Стелленбоше Ферстфельд сказывал нам, что, за несколько дней перед нами, восьмилетняя девочка сунула руку в нору ящерицы,
как казалось ей, но оттуда выскочила очковая змея и
ужалила ее.
Жаль, что нельзя разглядеть всего: «С души рвет», —
как говорит Фаддеев, а есть чего поглядеть!
Когда разбойник отдохнул, архиерей пришел к нему и сказал: «Мне
жаль тебя, что ты холоден и голоден и что за тобой гоняются,
как за волком, но мне всего более
жаль тебя за то, что ты зла много сделал и душу свою губишь. Брось дурные дела!»
Диканьский-то поп, отец Харлампий, знал, когда я родился; да
жаль, что уже пятьдесят лет,
как его нет на свете).
— Что за лестница! — шептал про себя кузнец, —
жаль ногами топтать. Экие украшения? Вот, говорят, лгут сказки! кой черт лгут! боже ты мой, что за перила!
какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
Заплакал бедняга, глядя на них,
как дитя неразумное.
Жаль старого товарища!
Старец этот,
как я уже объяснил выше, был старец Зосима; но надо бы здесь сказать несколько слов и о том, что такое вообще «старцы» в наших монастырях, и вот
жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно компетентным и твердым.
— Ах,
как это
жаль, — воскликнул с волнением Алеша, — что я не знал ваших этих с ним отношений раньше, а то бы я сам давно уже пришел к вам вас просить пойти к нему со мной вместе.
— О да, я сам был тогда еще молодой человек… Мне… ну да, мне было тогда сорок пять лет, а я только что сюда приехал. И мне стало тогда
жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт… Ну да, чего фунт? Я забыл,
как это называется… фунт того, что дети очень любят,
как это — ну,
как это… — замахал опять доктор руками, — это на дереве растет, и его собирают и всем дарят…
— Да, очень
жаль. Вы видели сами,
какое радостное вы произвели впечатление на бедного малютку! И
как он убивался, вас ожидая!
— И мне
жаль, Борюшка. Я хотела сама съездить к нему — у него честная душа, он —
как младенец! Бог дал ему ученость, да остроты не дал… закопался в свои книги! У кого он там на руках!.. Да вот что: если за ним нет присмотру, перевези его сюда — в старом доме пусто, кроме Вериной комнаты… Мы его там пока поместим… Я на случай велела приготовить две комнаты.
— Видите, кузина, для меня и то уж счастье, что тут есть какое-то колебание, что у вас не вырвалось ни да, ни нет. Внезапное да — значило бы обман, любезность или уж такое счастье,
какого я не заслужил; а от нет было бы мне больно. Но вы не знаете сами,
жаль вам или нет: это уж много от вас, это половина победы…
И бабушку
жаль!
Какое ужасное, неожиданное горе нарушит мир ее души! Что, если она вдруг свалится! — приходило ему в голову, — вон она сама не своя, ничего еще не зная! У него подступали слезы к глазам от этой мысли.
— Не смею сомневаться, что вам немного…
жаль меня, — продолжал он, — но
как бы хотелось знать, отчего? Зачем бы вы желали иногда видеть меня?
Ему все
жаль было выпустить ее,
как будто он расставался с ней навсегда.
Оказалось, что у ней пропало и пренебрежение к чужому мнению. Ей стало больно упасть в глазах даже и «глупцов»,
как выражался Марк. Она вздыхала по удивлению их к себе, ей стало
жаль общего поклонения, теперь утраченного!
— Ах, Боже мой! Ах, дура! — горевал он. — Бедный Леонтий! Мало ей самой было негласного скандала — нет, захотела публичного!.. Сейчас поеду; ах,
как мне
жаль его!
— К сожалению, нет. Приходил отказываться от комнаты. Третьего дня отвели ему в № 6 по ордеру комнату, а сегодня отказался.
Какой любезный! Вызывают на Дальний Восток, в плавание. Только что приехал, и вызывают. Моряк он, всю жизнь в море пробыл. В Америке, в Японии, в Индии… Наш, русский, старый революционер 1905 года… Заслуженный.
Какие рекомендации!
Жаль такого жильца… Мы бы его сейчас в председатели заперли…
— Отпираю, а у самого руки трясутся, уже и денег не
жаль: боюсь, вдруг пристрелят. Отпер. Забрали тысяч десять с лишком, меня самого обыскали, часы золотые с цепочкой сняли, приказали четверть часа не выходить из конторы… А когда они ушли, уж и хохотал я,
как их надул: пока они мне карманы обшаривали, я в кулаке держал десять золотых, успел со стола схватить… Не догадались кулак-то разжать! Вот
как я их надул!.. Хи-хи-хи! — и раскатывался дробным смехом.